Река и время села Багряш

Литературно-документальный очерк

Есть реки большие, которым положено быть на картах. Их названия знают школьники. Через них перекинуты мосты, по ним идут теплоходы, о них слагают песни. Они впадают в моря и сами похожи на судьбу — широкую, шумную, видимую издалека.

А есть другие. Такие можно перешагнуть в засушливое лето. Над ними не гудят мосты, к их берегам не приходят туристические автобусы. Они текут между травами, деревьями, огородами и деревенскими задами, принимают в себя родниковую воду, отражают облака и никому не доказывают своего величия.

Но иногда именно такая речка знает о времени больше, чем большая река. Багряшка — одна из таких.

Когда-то её называли Малым Игаром. Потом имя переменилось. Вода осталась. Она всё так же начинает свой путь неподалёку от села, всё так же огибает землю плавным изгибом и уходит дальше — к Игарке, потом к Соку, потом к Волге.

Течёт вода. А рядом с ней уже несколько столетий течёт история села Багряш.

⁂

Говорят, в середине восемнадцатого века сюда пришли первые поселенцы — новокрещёная мордва-эрзя. Не по широкой дороге пришли. Дороги ещё не было.

Была тропа среди густого леса, такая узкая, что телега едва протискивалась между деревьями. Колёса вязли в земле, ветви цеплялись за поклажу. Лошадь шла медленно, тяжело дыша; люди молчали от усталости.

Наверное, кто-то первым увидел воду. «Здесь», — сказал он. Или ничего не сказал, а просто остановился.

Речка делала изгиб. Земля у изгиба была удобной, вода — близко, лес закрывал от ветра. Можно поставить избу. Можно выкопать погреб. Можно пережить зиму. Человеку для начала новой жизни порой нужно совсем немного: клочок земли, вода и уверенность, что завтра он проснётся здесь же.

Так начинался Багряш.

Старики потом рассказывали, что имя его пошло от одного из первых жителей — Байдеряка. Может быть, так и было. Народная речь любит переделывать слова по-своему: обтачивает их десятилетиями, как вода обтачивает камень. Байдеряк. Багряш. Кто теперь услышит между ними тот самый первый переход? Но в имени осталось что-то древнее. Неровное. Родное.

А вокруг деревни ещё долго жили эрзянские слова — названия родников: Озномо лисьма, Ундо лисьма, Бука лисьма, Бука воз, Пор пандо. Люди уходят. Язык меняется. А родник продолжает называться так, как назвал его человек двести лет назад. Земля обладает удивительной памятью.

⁂

К девятнадцатому веку жизнь Багряша уже стала другой. Были хозяева — дворяне Шелашниковы. Были уставные грамоты. Барщина. Оброк. Было расписано, сколько работать и когда платить: первого мая, первого декабря.

У времени крестьянского человека вообще было много хозяев. Церковный календарь говорил, когда праздник. Природа — когда сеять. Помещик — когда работать. Семья — когда нельзя болеть. А голод — когда не до праздника.

Но была ещё речка. Она ничего не приказывала. К ней вели скот на водопой. Из неё брали воду. Возле неё ставили хозяйственные постройки. Родники принадлежали всем, так же естественно, как небо и ветер. Рыбу, правда, ловить крестьянам не полагалось — это право оставалось за помещиком. Но запретить человеку смотреть на воду никто ещё не придумал.

Летом над Багряшом поднималась пыль. Пахло полынью, навозом, свежестью после короткого дождя и сладкой арбузной коркой.

В 1872 году выгоны разрешили распахивать под бахчи. На душу отводили участок — три на шестьдесят саженей (чуть больше 8 соток). Небогато. Но крестьянин умеет заставить небольшой участок дать необходимый урожай.

На этих участках росли арбузы. Их грузили на телеги, везли продавать, а потом покупали то, чего собственными руками не вырастишь: соль, гвозди, ткань.

Представим такой летний вечер. Телега стоит возле двора. На ней тёмно-зелёные арбузы. Хозяин выбирает один, постукивает согнутым пальцем: «Этот спелый». Рядом босоногий мальчишка уже ждёт. Арбуз трескается под ножом. Красная мякоть светится на солнце. Сок течёт по детским рукам.

Через сто пятьдесят лет никто не вспомнит имени этого мальчика. Но лето останется. Потому что история села состоит не только из указов, войн и переписей. Она состоит ещё и из того, как ребёнок ест арбуз возле пыльной дороги.

⁂

У речки работала водяная мельница. Колесо принимало воду и медленно поворачивалось. Вода падала. Колесо скрипело. Жернова перемалывали зерно. Наверное, если бы времени понадобился звук, оно звучало бы именно так.

Скрип мельничного колеса. Стук телеги. Шорох зерна. Лай собаки. Удары топора. Голоса женщин у воды. Плач младенца. Так проходили годы.

В 1859 году в Багряше насчитывалось триста восемьдесят шесть жителей. Через тридцать лет — уже больше шестисот. Потом семьсот. При переписи 1910 года жителей оказалось семьсот сорок восемь — больше, чем когда-либо прежде. Село активно росло. Строились дома. Рождались дети. Делились дворы. Женились сыновья. Старики перебирались на печь, уступая хозяйство молодым.

Человек редко замечает расцвет своего времени. Ему кажется, что так и было всегда, так и будет всегда.

⁂

А потом пришёл двадцатый век. Сначала он пришёл слухами. Потом — людьми с оружием.

В апреле 1919 года в Багряш вошли колчаковские части. Лошадей забирали. Скот забирали. Одежду забирали. У Фёдора Яннаева нашли тридцать пар лаптей, приготовленных для семьи. Забрали и лапти.

Тридцать пар. Странная подробность. История вообще почему-то особенно правдива в мелочах. Про армии пишут в учебниках. Про наступления — в сводках. А про тридцать пар лаптей в сводках не пишут, а деревня всё помнит. Потому что армия для государства — это сила. А для крестьянина вооружённый человек во дворе — это рука, которая может отобрать последнее, что есть.

В те же дни едва не погиб мальчик Григорий Кузьмин. Его заподозрили в связях с Красной армией, когда он бежал домой с пастбища. Мальчишку от вооружённых людей защищало село. Наверное, кто-то говорил: «Да какой он красный? Ребёнок ведь!» Кто-то встал впереди. Кто-то соврал ради спасения. Кто-то просто не ушёл в сторону. И мальчик остался жить.

Большая история часто рассказывает о том, кто кого победил. Малая история хранит другое: кого удалось спасти!

⁂

После Гражданской войны наступило время НЭПа. А для людей это была прежде всего жизнь. После страха людям снова захотелось строить.

В хозяйствах появлялся скот. Расширялись пашни. Росли семьи. Вечерами считали не потери, а будущих телят. Прикидывали, где поставить новую клеть. Заглядывали в сундук: хватит ли дочери на приданое? Рождались дети. Багряш снова пытался поверить в завтрашний день.

Но история редко предупреждает, когда собирается войти во двор.

⁂

В 1930 году пришла коллективизация. Слово было длинное, государственное. А происходило всё очень просто: сегодня корова твоя — завтра общая. Сегодня лошадь стоит в твоём сарае — завтра её ведут в колхозный двор. Сегодня человек считается крепким хозяином — завтра кулаком.

Из Багряша выслали девять семей. Около семидесяти человек. В Казахстан. В Сибирь. За этими словами на карте — тысячи километров. А для человека расстояние начинается от калитки.

Дом остаётся позади. Знакомая дорога. Огород. Дерево, которое посадил отец. Могилы родных. Речка. Уезжали взрослые, увозили детей.

Особенно массово раскулачивание ударило по большому роду Саблуковых. Потом их потомки будут жить далеко отсюда — в Казахстане, в Сибири. Будут заводить свои дома, растить детей, стареть. Но иногда за семейным столом кто-нибудь снова произнесёт: «Багряш». И человек, никогда не видевший этой деревни, будет знать: оттуда их корни.

Так родина способна жить в человеке, который на ней не родился.

⁂

О раскулачивании в деревне долго рассказывали разные истории. Одна из них — о бедняке Матвее. Говорили, что он особенно усердствовал при конфискации имущества своих зажиточных соседей. Забирал не только вещи, но и иконы. А потом иконы сжигал.

Прошли годы. Матвей состарился. Остался один, жил в бедной избушке вдали на пригорке. Мёрз. Не хватало дров. Колхоз помог — привёз дрова. Соседи помогли, напилили и накололи. Старик от радости натопил печь, но слишком сильно, так, что ночью начался пожар. Матвей погиб в огне.

Так рассказывали старожилы. И всякий раз в их рассказах слышится не торжество и не злорадство, а деревенское предостережение: не спеши радоваться чужой беде. Не думай, что огонь, который разводишь для другого, знает только одну дорогу.

Память не архив. Она хранит не только то, что произошло. Она хранит и то, что люди поняли из произошедшего.

⁂

12 марта 1930 года был создан колхоз имени Крупской. Теперь труд измеряли трудоднями. Работал — записывали, ставили палочку. По записям получал хлеб, зерно, муку. Иногда премировали телёнком или поросёнком. Живой наградой. Получил — радуйся. А потом думай, чем кормить.

Колхоз ещё не раз укрупняли, переименовывали, переводили из одного сельсовета в другой. Названия менялись, печати менялись, председатели менялись. Земля оставалась. Весной её всё равно нужно было пахать. Летом — беречь от засухи. Осенью — убирать. Зимой — ждать.

У земли нет идеологии. Она принимает любое зерно, если посеять его вовремя. Что посеешь, то и прорастёт.

⁂

А потом наступил 1941 год. Есть даты, после которых время делится на «до» и «после». Из Багряша ушли на фронт сто семьдесят человек.

Представить эту цифру трудно. Лучше представить улицу. Калитка. Возле неё женщина. Перед ней мужчина в гимнастёрке. Он говорит что-нибудь самое обычное: «Крышу до осени поправьте». Или: «За коровушкой смотрите». Или: «Я скоро».

Человек, уходящий на войну, часто говорит о будущем так, будто имеет на него право. Наверное, иначе нельзя уйти.

Тридцать семь жителей Багряша погибли — это подтверждено документами. Кто-то пал в бою. Кто-то умер от ран. Кто-то пропал без вести, и родные годами не знали, где он, но всё равно ждали. Самые страшные слова войны помещались на маленьком листке бумаги: «Пропал без вести». И всё. Мать продолжала ждать. Жена прислушивалась к шагам возле дома. Дети взрослели без отца. Письма перечитывались так много раз, что бумага становилась мягкой на сгибах.

Вернувшихся тоже было немало; многие пришли с орденами и медалями. Например, Дмитрий Гаврилович Зотов получил медаль «За отвагу». Под обстрелом он доставлял мины миномётчикам, помогал подавлять пулемётные точки противника.

Но награда — это уже другое. Главное, человек возвращался домой. Шёл знакомой дорогой. Смотрел на крыши. На огороды. На речку. Может быть, останавливался возле воды. Четыре года он видел другие реки. А эта всё так же текла и текла.

⁂

После войны Багряш снова жил. Жизнь вообще обладает почти пугающим упрямством. Умирают люди — рождаются дети. Приходят похоронки — весной всё равно сеют. Плачут матери — коров всё равно кормят. Жизнь продолжается. И потому деревня выживает не красивыми словами. Она выживает ежедневной необходимостью.

В 1959 году здесь жило пятьсот сорок два человека. Потом жителей становилось меньше: четыреста десять, триста шестьдесят. Иногда число ненадолго поднималось, потом снова снижалось.

Демография — наука холодная. Она говорит цифрами: 293 человека, 252 человека. Но деревня не умеет считать себя только людьми.

Вот дом заколотили — минус одна семья. Вот мальчик окончил школу и уехал в город — минус один будущий двор. Вот старуха умерла, и дети приезжают теперь только летом — ещё одно окно зимой не светится.

Так исчезновение села начинается не с таблички о его упразднении. Оно начинается с темноты в окнах.

⁂

Когда-то в Багряше была школа. Теперь её нет. Детей возят учиться в Исаклы. Утром автобус забирает их из села.

Наверное, это один из самых точных образов нашего времени: ребёнок выходит из старого деревенского дома с рюкзаком за плечами, садится в автобус и уезжает за знаниями в другое место.

А старики остаются. Они знают, где раньше стояли дворы. Где был колхозный склад. Где проходила ограда. Куда гнали стадо. Где когда-то шумела деревня так, что летом невозможно было услышать собственные мысли.

Старые каменные коровники ещё хранят тепло давно исчезнувших животных. Столбы бывшей ограды стоят, будто часовые, забывшие, что их караул давно закончился. Ветер треплет крыши заброшенных домов и сараев, шевелит бурьян в заросших палисадниках. Время безжалостно всё меняет и ничего не объясняет.

⁂

В 2026 году в Багряше — двести пятьдесят два человека. Сто десять мужчин. Сто сорок две женщины. Семь малышей до шести лет. Двенадцать школьников. Четырнадцать жителей старше восьмидесяти.

Четырнадцать человеческих библиотек. У каждого — свой Багряш. У одного он пахнет свежескошенным сеном. У другого — молоком. У третьего — дымом печи. У четвёртого — школьными чернилами. У пятого — солдатским письмом от отца.

Когда уйдёт человек, вместе с ним исчезнет часть села, которой больше ни у кого нет. Поэтому память надо успевать спрашивать. Пока она отвечает.

⁂

А речка всё течёт. Ей безразличны административные границы. Она не знает, что когда-то село относилось к одной волости, затем к разным сельсоветам. Она не знает слов «барщина», «НЭП», «раскулачивание», «трудодень», «оптимизация».

Но она видела всё, что стояло за этими словами. К ней приходили первые поселенцы. Возле неё поили лошадей. На её воде вращалось мельничное колесо. По мосту над ней ехали телеги. Мимо неё уходили люди, которым не суждено было вернуться. Возле неё росли дети тех, кто вернулся.

Она слышала эрзянскую речь. Русскую речь. Плач. Песни. Ругательства. Смех. Она отражала лица людей, которых давно нет. И продолжает отражать лица тех, кто живёт сегодня.

⁂

Если в тихий вечер выйти к Багряшке и долго смотреть на воду, можно заметить одну простую вещь. Река никогда не бывает той же самой. Вода, которую ты видел секунду назад, уже ушла. Но река остаётся.

Наверное, так же устроено село. Меняются люди. Дома. Названия. Власть. Порядки. Исчезает мельница. Разбирается ограда. Закрывается школа. Зарастают дороги. Но существует что-то, что нельзя измерить переписью.

Память места. Она живёт в названиях родников. В фамилиях. В рассказах, которые дети слышали от дедов. На старой фотографии, где никто уже не может назвать всех людей. В медали, лежащей в семейной коробке. В покосившемся доме. В дороге на кладбище. В слове «Багряш», которое человек произносит за тысячи километров от него и всё равно говорит: «Наше село».

⁂

Большая Волга не знает, сколько людей жило в Багряше в 1910 году. Сок не помнит Фёдора Яннаева и его тридцать пар лаптей. Игарка не назовёт имён тех, кто не вернулся с войны. Но Малый Игар, ставший Багряшкой, тёк рядом с ними.

И потому кажется: река помнит. Она уносит воду, но оставляет берег. Уносит годы, но оставляет след. Уносит людей, но оставляет имена.

И пока течёт эта маленькая речка, пока кто-нибудь произносит старые названия родников, пока дети знают, где жили их прадеды, Багряш остаётся не просто точкой на карте. Он остаётся временем.

Временем, которое однажды вышло из густого леса по узкой тропе, остановилось возле изгиба речки и решило: здесь будет дом.

С тех пор минуло почти три столетия. Телега давно прошла. Следы заросли травой. А речка всё течёт.